Эдем (2024)
(Eden)

Боль напоминает нам о том, что мы живы

Прежде всего, режиссёр Рон Ховард — отец Брайс Даллас Ховард. Актриса, которой тут нет, ещё на заре актёрской карьеры западает в память неоперившимся гением трогательных эмоций. И, созрев в даму, сохранила ту уникальную лучистость во взгляде, нежное лицо, какую-то редкую чистоту. Родительское воспитание. К этому вернёмся в самом конце.

Замкнутость пространства, ограниченное количество действующих лиц позволяют развернуться могущей творческой мысли, проникнуть вглубь мятущегося человека. Проза и пошла по пути толстовских описаний потому, что достоевщина оказалась не под силу. И в кино, когда современность основана на механической суете, относительно запертое в себе сознание предстаёт антропологическим реликтом. Популярнее, прибыльнее сделать эффектный боевичок и не париться. Ховард, по счастью, не из таких.

Беззубый Фридрих продвигает идеи Ницше, что Бог умер и нет никакой загробной жизни, а Рай можно построить только на Земле. Он барабанит по печатке о том, что цивилизация на пороге самоуничтожения, а из пепла рухнувшего мира взойдёт новая демократия, не связанная деньгами, лишь разумом. Демократия, мол, приводит к фашизму, а фашизм к войне. Так-то это так, но как разрубить гордиев узел? Когда теоретик подвержен слабости тщеславия, спутницы по-настоящему являются незамутнённым оплотом, воплощающим идею, которую док лишь умозрительно излагает, не придерживаясь. Произносит его гордая сожительница Дора (Кирби): «Мы приехали ради чего-то большего, а ты тратишь свой талант, строя козни против соседей». Забавно, конечно, что альтернативный робинзон опирается на того же философа, что и австрийский художник, от которого бежит. Так и каждый социум, отрезавший себя от прежнего, в конце концов приходит к тем же порокам: иерархии, контролю и насилию.

По изречению Элиаса Саломона Канетти, лауреата, кстати, Нобелевской премии по литературе 1981 г.: «Есть род мыслителей, со сладострастием обращающих различаемый ими ужас против человека, так, будто это может послужить к их собственной сверкающей славе. Страх у них в руках превращается в плеть, с помощью которой они держат все на почтительном расстоянии от себя. Они восторгаются «величием» и имеют при этом в виду анималистическое величие. К таковым принадлежит Ницше, декларируемая им свобода находится в вопиющем противоречии с присущим его натуре страстным влечением к власти, жертвой которого он в конце концов и стал. Многие из его фраз, будто принадлежащие вульгарному деспоту, наполняют меня отвращением. Де Местр высказывал вещи и более ужасные. Но он говорит их, поскольку они существуют в мире (как средство этого мира и инструмент), а не ради чувственного наслаждения. Мыслители, исполненные честного страха перед человечеством, такие же жертвы этого страха, как и все остальные, и не стремятся исподтишка воспользоваться им для себя. Они не фальсифицируют состояния мира, и они остаются в нем в наибольшей степени, чем все, во власти этого страха. Протест, вызываемый их мыслями, здоров и плодотворен. Другие же изображают из себя опасных и великолепных, чтобы скакнуть, так сказать, из мира в свои высоты. Потому и все, что они говорят, фальшиво до мозга костей и может быть на пользу лишь тем, кто пользуется ими, чтобы грабить человечество, лишая его достоинства и надежды». Канетти, к слову, писал на немецком. У него не могло быть лингвистических барьеров искажённого восприятия.

Добавлю чуть своего видения: фактически вся история человечества, начиная от такого локального соседства без благ технологий, сводится к кровопролитной войне за ресурсы. И если сперва это ещё где-то жизненно необходимо, то в цивилизованном мире происходит просто из алчности, тщеславия, жажды власти, вовсе мировой гегемонии. Нас с детства приучают соревноваться. Одичалое сообщество экстремальной борьбы за выживание «Эдема» и социум с избыточной индустриализацией синонимичны в главном — атрофии поэтического потенциала (поэзия — как свойство любого творчества). Труды доктора, всякая философия — лишь утилитарная подпора жизни, но не самая её суть конечная, которая — искусство. Идеал человечества сперва не был достигнут, с прилипанием же неофила к смартфону, с искусственным интеллектом — миновал.

С появлением баронессы (Армас) возникают нарочные элементы гротеска, вычурности, переигрывания, эксцентрики, позирования (кино язвительно эпатирует и внезапным появлением Лоу с кокетливо болтающимся причиндалом). Взбалмошная стерва, вертихвостка, приплывшая развлекаться, манипулировать, грезящая призрачной блажью построить на острове отель для миллионеров, жеманная актриса, которая из бокала капает себе на лицо, чтобы слёзы фальшивые для блезиру изобразить, добавлена как вечный фактор стравливания, нарушения баланса по капризному «хочу». Жизненный ведь мотив — наглое пользование ленивыми и бездарными плодами тяжкого труда авелевых работяг.

Всё-таки исходом Ховард закономерно, учитывая сущность его лучезарной дочери (вернёмся к началу), в человечество верует. Это тешит. Только тешит, вероятно, иллюзией. Тем более в планах побережья, музыкальных решениях оммаж фатальному «Маяку» Эггерса явный. Это убедительное художественным исполнением кино, которое через свинство, грязный натурализм к человеку ведёт, хоть и где-то в дали туманной. А Суини-то, оказывается, играть умеет, не только естеством для таблоидов светить.

8 из 10